Фундаментальное исследование выдающегося нидерландского историка и культуролога Йохана Хёйзинги, труд "Homo Ludens" (Человек Играющий), вышедший в 1938 году, полемически противопоставляет общепринятому определению homo sapiens (человек разумный) определение homo ludens (человек играющий). Хёйзинга описывает пространство человеческой деятельности и культуры как необъятное поле игры, как всеобъемлющий способ и универсальную категорию человеческого существования.
«Весь мир - театр, и люди в нём - актёры», «Что наша жизнь - игра!»… эти крылатые фразы известны многим людям. В некоторых случаях эти выражения говорят о людском лицемерии, о фальши и о притворстве; действительно, «игра» во всех языках имеет и эти значения. Кажется, что это слово обозначает что-то ненастоящее.
Йохан Хёйзинга: Краткая Биография
Так утверждает голландский философ и исследователь культуры Йохан Хёйзинга в главном труде своей жизни - в трактате Homo Ludens, вышедшем в 1938 году. Для начала расскажем, кто такой этот самый Йохан Хейзинга. Был он, как мы уже сказали, голландским философом и исследователем культуры.
И если его диссертация, которую Хейзинга защитил в 1897 году, посвящалась образу видушаки в индийской драме, то далее исследователь сконцентрировался на эпохе европейского Средневековья. Заметим, что видушаки - это комический образ в традиционной индийской культуре, который постоянно издевается над главным героем; так или иначе, это аналог нашего привычного шута.
Хейзинга долгое время преподавал в Гронингенском университете - одном из самых престижных в Голландии, затем перешёл в Лейденский университет. В пору нацистской оккупации Нидерландов в 1942 году ему вначале запретили преподавать, затем он был арестован и отправлен в концлагерь, где провёл три месяца с августа по октябрь того же 1942 года.
Самыми известными работами Хейзинги при жизни стали труды, посвящённые Средневековью: «Осень Средневековья» о культуре Франции и Нидерландов XIV-XV веков и «Эразм» о сложном и противоречивом голландском философе и теологе Эразме Роттердамском. Но сейчас большинство людей знает его как автора труда «Homo ludens» и концепции, утверждающей, что игра - это основополагающая часть человеческой культуры.
Основные Положения Концепции Homo Ludens
Главный лейтмотив главного труда Хейзинги - «Человеческая культура возникает и развёртывается как игра». Игра должна быть несерьёзна; она должна быть свободной, ибо ей предаются в свободное время; она проходит в особом игровом пространстве, что сближает её с сакральным действом, для которого тоже всегда выделяется отдельное место; и она всегда подчинена правилам.
Основные характеристики игры по Хёйзинге:
- Свобода: Всякая игра - свободное действие. Игра по принуждению - уже не игра.
- Отличие от обыденной жизни: Игра стоит вне непосредственного процесса удовлетворения нужд. И тем не менее она, украшая жизнь, делается необходимой.
- Ограничение во времени и месте: Игра разыгрывается и заканчивается.
- Наличие правил: Правила регламентируют игру. Когда их нарушают, игра прекращается, порой не буквально, как процесс (он может продолжаться), но по своей сути - уходит смысл игры, правила которой нарушили.
- Создание сообществ: Это могут быть клубы, фратрии или партии.
- Таинственность: Игра окружена таинственностью и подчёркнутой инаковостью по отношению ко всему остальному.
Примеры игры
Игра в Языке и Культуре
Много внимания Хейзинга уделяет представлению игры в языке: так, анализируя греческий язык, он обнаруживает три способа её обозначения: παιδιά (пайдиа - «ребячества»), ἄθυρμα (атюрма - «ерунда») и ἀγών (агон - «состязание»). Разные слова для обозначения он находит и в санскрите: kridati (забавы детей и животных), divyati (бросать жребий), tandeln (подражать, высмеивая).
Здесь было бы любопытно провести параллель с голландским словом, обозначающим игру - Spel. С точки зрения происхождения оно имеет один корень с протогерманским *spellam, означающим «говорить», «рассказывать».
Все народы играют, и при этом на удивление одинаково, но далеко не все языки описывают понятие игры одним-единственным словом. Обращаясь к примерам из разных языков, Хейзинга отмечает: «По-видимому, не случайно именно те народы, у которых игра во всех ее видах была, так сказать, глубоко в крови, имели множество разных слов для выражения этой деятельности».
А латынь располагает лишь одним словом для обозначения игры - ludere (и производным от него ludus), которое охватывает детскую игру, отдых, состязание, литургическое и вообще сценическое действие, азартные игры. Слово ludi обозначало публичные игры, занимавшие в жизни римлян важное место, a ludus - школу; одно исходило при этом из значения состязания, другое - из упражнения.
Рассуждая о том, как разные народы именуют игру, Хейзинга обращает внимание читателя на тот факт, что в ряде языков исполнение на музыкальных инструментах зовется игрою: «…это, с одной стороны, арабский, с другой - германские и некоторые славянские языки, а также французский». «Лишь собственные, специфические наименования могли бы подойти этим нормам, наименования, одинаково подходящие и музыке, и игре, - ритм и гармония. Ритм и гармония являются в абсолютно одинаковом смысле факторами и музыки, и игры!».
«Известно, что слово музыка - мусикé - имеет в греческом языке гораздо более широкий смысл, чем для нас, в Новейшее время. Оно не только включает в себя наряду с пением и инструментальным сопровождением также и танец, но и относится вообще ко всем искусствам и знаниям, подвластным Аполлону и музам. Речь идет о том, что называется мусическими искусствами, в противоположность пластическим и механическим, которые лежат вне сферы действия муз. Все мусическое самым тесным образом связано с культом, и особенно с празднествами, где оно обладает своей собственной функцией. Пожалуй, нигде взаимосвязь культа, танца, музыки и игры не описывается с такой ясностью, как в „Законах“ Платона.
По мнению Хёйзинги, к концу первой трети XX века в культуре всё явственнее проявляются черты пуэрилизма, то есть поведения, свойственного безответственным, несдержанным подросткам. Легко удовлетворяемая, но никогда не насыщаемая потребность в банальных развлечениях, жажда сенсаций, тяга к массовым зрелищам, бойкий дух всевозможных союзов, вспыльчивость, подозрительность и нетерпимость к инаковости - вот его черты.
«В этих явлениях отсутствуют существенные признаки настоящей игры, пусть даже пуэрильные манеры и соответствующее поведение большей частью принимают внешне игровую форму». Как и предчувствовал учёный, эти тенденции привели к катастрофе Второй мировой войны, которая неминуемо заставила общество повзрослеть, отказавшись, хотя бы на время, от пуэрилизма. Однако, как и большинство человеческих проявлений, пуэрилизм способен возвращаться. Важно помнить, что хотя, на первый взгляд, он и приближен к игре, подлинная игра не ребячлива, не инфантильна.
Проявление Игры в Различных Сферах Жизни
Игра может лечить душу. Сама человеческая цивилизация, её мифы и религии, имеют именно природу игры. Хейзинга обращает внимание на тот факт, что у многих народов исполнение мелодий на музыкальном инструменте называется игрой. Примечательно, что такая ситуация встречается в славянских языках, в германском, во французском и в арабском. Учёный выделяет в понятии игры и в понятии музыки два общих основания: ритм и гармонию. Музыку тоже играют.
Автор исследует характер и значение игры во множестве сфер: в философии, искусстве, языке и воображении, в правосудии и ратном деле, во всех исторических эпохах. В поэзии, конечно. Книга интересная!
В правосудии Хейзинга обнаруживает вполне очевидную состязательность: любой судебный процесс это спор о справедливости и несправедливости, о правде и неправде, о победе и поражении.
Судопроизводство, пишет Хейзинга, это спор о справедливости и несправедливости, правоте и неправоте, победе и поражении. И если переместить взгляд с правовой практики высокоразвитых форм цивилизаций, то мы увидим, что представление о правоте или неправоте, то есть идея этико-юридическая, как бы затмевается в сознании общества представлением о победе или поражении, то есть идеей чисто агонального свойства.
Волю божественной власти, то есть то, что принесет с собою ближайшее будущее, то есть сбывшийся жребий, узнают, выпытывая у нее вынесение приговора. К оракулу прибегают, чтобы проверить неопределенные шансы. Вытаскивают палочки, мечут камушки или раскрывают наугад страницу священной книги. Такое взвешивание - это суд Зевса, дикáдзейн. Представления о божественной воле, роке и случайном исходе смешаны здесь воедино.
В войне и в военном деле в принципе Хейзинга также находит элементы игры, вначале приводя в пример средневековые рыцарские турниры. В них изначально кровавая распря превращалась в пышное и нарядное действо со своими строго оговорёнными правилами.
Если явный элемент игры присущ судебному поединку, отмечает ученый, то это справедливо и для обычной дуэли. «Дуэль выдает свою фундаментальную идентичность с судебным решением». Кроме того «…дуэль в своей сущности - это ритуальная игровая форма, это регламентация внезапно свершающегося убийства, вызванного безудержным гневом. Место схватки - это игровое пространство, равное оружие должно быть тщательно сверяно; подается знак к началу и к прекращению дуэли, предписывается число выстрелов.
Говоря о прошлом, о крупных поединках, Хейзинга выявляет игровой элемент и в баталиях, войнах: «Обычай, проистекающий из отношения к войне как к благородной честной игре, это обмен любезностями с неприятелем. Еще одна вещь должна быть здесь упомянута. Говоря обо всем этом как о прекрасных формах в рамках культуры, каковыми предстает перед нами рыцарство в традициях разных народов, мы должны считаться с опасностью упустить из виду его сакральный фон. Все то, что мы видим теперь как прекрасную и благородную игру, было некогда священной игрой. Рыцарское посвящение, ристалище, орден, обет имеют своим источником, без сомнения, обычаи инициации доисторического, далекого прошлого. Невозможно указать все звенья в этой цепи развития. В особенности средневековое христианское рыцарство известно нам главным образом как всё еще искусственно сохраняемый в своем статусе, частично намеренно вновь возрождаемый элемент культуры.
Договоренность о месте и времени битвы формирует кардинальную черту отношения к войне как к честному состязанию, одновременно являющемуся правовым разрешением спора. Но насколько связаны войны, современником которых был Хейзинга, с игрой?
«Современная война, похоже, утратила всякое соприкосновение с игрой. Высокоцивилизованные государства полностью покидают международно-правовое сообщество и бесстыдно исповедуют принцип pacta non sunt servanda [договоры могут не выполняться]. Мир, собственное устройство которого всё более вынуждает страны искать политические пути для того, чтобы договориться друг с другом, не прибегая к высшим мерам разрушительных средств насилия, не может существовать без спасительных ограничительных условий, которые в случае конфликта отвращают опасность и поддерживают возможность сотрудничества. Благодаря совершенству применяемых средств война из ultima ratio [крайнего довода] превратилась в ultima rabies [крайнее бешенство]. В политике наших дней, которая основывается на крайней степени подготовленности и - если придется - крайней степени готовности к войне, едва ли можно узнать даже намек на игровое поведение в древности.
Язык, религия, любовь, искусство, философия, война, политика, этика и эстетика - всё в человеческой культуре, по Хейзинге, пронизано игрой. По его мысли, «подлинная культура не может существовать без игрового содержания», ибо она имеет потребность в самоограничении и помещает себя в некие добровольно принятые границы, где она абсолютно свободна; культура хочет, чтобы в неё играли.
Завершает свое исследование Хейзинга рассуждением о том, чем грозит утрата игрового поведения, тотальное нарушение правил игры: «Подлинная культура не может существовать без некоего игрового содержания, ибо культура предполагает некое самоограничение и самообуздание, некую способность не воспринимать свои собственные устремления как нечто предельное и наивысшее, но видеть себя помещенной в некие добровольно принятые границы. Культура всё еще хочет, чтобы ее в некотором смысле играли - по взаимному соглашению относительно определенных правил. Подлинная культура требует всегда и в любом отношении fair play [честной игры], a fair play есть не что иное, как выраженный в терминах игры эквивалент добропорядочности. Чтобы это игровое содержание культуры было культуросозидающим или -способствующим, оно должно оставаться чистым. Оно не должно состоять в оболванивании или в отступничестве от норм, предписываемых разумом, человечностью или верой. Оно не должно быть ложным фантомом, маскирующим замысел достижения определенных целей с помощью намеренно культивируемых игровых форм».
Текст ученого, опубликованный в 1938 году, стал своеобразным предсказанием грядущих потрясений, трагедии человечности, трагедии культуры. На что оставалось надеяться? На игру. Соблюдение правил. В игре Хейзинга видит надежду на возрождение.
Подытоживая свои исследования, Хёйзинга приводит слова Платона из диалога «Закон»: «Серьёзным следует быть в том, что серьёзно, а не наоборот. По самой природе вещей Божество достойно всяческой благословенной серьёзности. Человек же сотворён, дабы служить игрушкою Бога, и это, по существу, самое лучшее для него. Посему, должен он проводить свою жизнь, следуя своей природе и играя в самые прекрасные игры, хотя полагать это и противоречит тому, что ныне принято».
Для тех, у кого голова идёт кругом от коловращения понятий «игра» и «серьёзность», нидерландский исследователь предлагает найти точку опоры не в логике, а в этике. Игра сама по себе лежит вне сферы нравственных норм: она не может быть ни плохой, ни хорошей. Когда человеку необходимо решить, предписано ли действие как нечто серьёзное или разрешено как игра, - его совесть предоставит ему должный критерий. «Капли сострадания довольно, чтобы возвысить наши поступки над различениями мыслящего ума.